КАК ФЕДЯ НАЛАЖИВАЛ ОТНОШЕНИЯ СО СТАРШИНОЙ

Профессор кафедры Владимир Николаевич Мамяченков продолжает публикацию своих скромных литературных произведений. На этот раз вашему вниманию предлагается уже третье эссе из серии «Рассказы Феди Мамкина». И речь в нем пойдет о том,

КАК ФЕДЯ НАЛАЖИВАЛ ОТНОШЕНИЯ СО СТАРШИНОЙ

Не зря говорят, что армия – это сколок общества. Данное утверждение подразумевает тот факт, что все стороны жизни социума, как положительные, так и отрицательные, находят. как в зеркале, свое отражение в военных структурах. Действительно, в «гражданской» жизни нередко работник, формально не занимающий высокую должность, оказывает на коллектив весьма существенное, явно непропорциональное его положению, влияние. Точно так же и в армии, начальник, например, продовольственной или вещевой службы нередко пользуется авторитетом, вполне сравнимым с командирским. Конечно, это не абсолютное правило, но упомянутая тенденция, как говорят, определенно имеет место.

Нечто подобное Федя с первого дня службы наблюдал и в том зенитно-ракетном дивизионе, куда он попал нести армейскую службу. Конечно, дивизионом командовал подполковник Иванчук, в подчинении которого находилось что-то около двадцати офицеров и прапорщиков, а также полсотни рядовых и сержантов. При этом «нижние чины» постоянно проживали в просторной казарме, где находилась их столовая, спальное помещение, так называемое «ленинская комната» (место проведения досуга и различных сборов личного состава), оружейная и бытовая комнаты, учебный класс, библиотека, медпункт и, наконец, персональный кабинет командира.

Так вот всем этим вышеописанным весьма большим хозяйством управлял один человек: старшина дивизиона прапорщик Пургин, личность, как довольно скоро убедился Федя, весьма неординарная, можно даже сказать – примечательная. При этом авторитет у старшины был такой, что даже офицеры его откровенно побаивались и, например, в столовой или спальном помещении предпочитали без крайней нужды вообще никогда не появляться. (Как будто он мог спросить их своим зычным командным голосом: «Товарищ капитан! Разрешите узнать цель визита?») Да что там офицеры – сам командир придерживался подобной же тактики, хотя у него для этого была другая причина, а именно уверенность в том, что во владениях старшины все находится в идеальном порядке (как оно, собственно, и было в действительности).

Со старшиной Федя познакомился в первый же день своей солдатской службы. Оно и понятно: двух вновь прибывших солдат надо было «поставить на довольствие»: принять от них вещевые аттестаты, снять с них все нужные размеры («антропометрические данные»), выдать недостающее обмундирование, определить спальные места и т. д. и т. п. Ну, а дальше в течение примерно полутора месяцев, пока Федю и его напарника Сашу Дорбаня, а также их родственников проверял особый отдел (не в стройбат все-таки прибыли, а в секретную ракетную часть), оба они находились в прямом подчинении старшины и несли так называемую внутреннюю службу – попросту говоря, службу дневальных по казарме.

Здесь для несведущих читателей надо пояснить, что в те времена солдаты помимо прямых служебных обязанностей (например, обслуживание техники) несли еще два вида службы: внутреннюю и караульную. Под караульной понималась служба по охране территории части, а под внутренней – поддержание порядка в казарме и около нее. Но караульную службу несли с оружием в руках, а допуск к нему молодой новобранец мог получить только после принятия присяги. Поэтому первые полтора месяца службы Федя «тянул» внутреннюю службу, то есть через два дня на третий был дневальным, по сути – суточным уборщиком в казарме. Это было неинтересно, занудливо и тяжело, так как дневальный в течение суток спал всего два часа, непрерывно что-то мыл, посменно дежурил возле входа в казарму (там стояла тумбочка с телефоном), подавал различные команды (например: «Дивизион, строиться на вечернюю поверку!») и постоянно был «на подхвате» у любого начальства – от дежурного по части до командира. Кроме того, ночью дневальные (помнится, их было трое) должны были начистить на следующий день для столовой что-то около 30 кг картофеля. В общем, удовольствие еще то… Поэтому несение караульной службы расценивалось как гораздо более престижное занятие. Но об этом – в одном из будущих эссе.

…Вот именно при несении внутренней службы Федя хорошо узнал, что собой представлял старшина дивизиона прапорщик Михаил Федорович Пургин. Это был мужчина в самом цвете лет (ему еще не было сорока), розовощекий, начинающий одновременно полнеть и лысеть, но еще подвижный и весьма активный. Абсолютному большинству солдат и сержантов даже казалось – чрезмерно активный… Поэтому отношение к старшине с их стороны было, честно говоря, негативным: ведь он, казалось, все видел, все слышал и постоянно всех «доставал» своими, как многим казалось, чрезмерными требованиями. Действительно, старшина не мог спокойно смотреть на ничем полезным в данный момент не занятых солдат (исключение составлял только ежевечерний коллективный просмотр в ленинской комнате телепрограммы «Время» а по воскресеньям – программы «Служу Советскому Союзу!») Поэтому солдаты старались лишний раз не попадаться ему на глаза. Но, опять же, куда ты денешься, если удаляться от казармы на расстояние более нескольких десятков метров было строжайше запрещено? (За исключением, конечно, пребывания на боевых позициях дивизиона) Ну, а дневальные должны были работать в самом тесном контакте со старшиной и вообще никуда не отлучаться. В общем, полная безнадега…

Надо сказать, что поначалу и Федя не слишком понравился старшине. Впрочем, это был удел почти каждого молодого солдата, не получившего еще необходимой сноровки, координации движений и той своеобразной лихости в поведении (и даже во взгляде), по которой безошибочно угадывается бывалый солдат. Так, Федя еще не умел мгновенно срываться с места и мчаться к старшине со всех ног, когда слышал от того команду: «Рядовой Мамкин, ко мне!» Не сразу приобрел он и умение работать со шваброй (очень важным инструментом дневального), да и вообще нередко просто терялся и не мог понять, что именно и в какой последовательности он должен делать.

Правда, однажды ему повезло: сержант Самодуров, доброжелательный и приятный в общении паренек, по доброте душевной подсказал Феде, что старшина любит проверять наличие пыли в самых укромных местах, и даже конкретно показал, в каких именно. И Федя, вняв его совету, на следующем же дежурстве постарался тщательно протереть все эти места. Надо было видеть, как был удивлен прапорщик Пургин, когда он ни в одном из избранных им «безотказных» потаенных мест не обнаружил ни одной пылинки! Феде даже показалось, что во взгляде старшины появилось не только несказанное удивление, но и что-то похожее на внезапно возникшее к нему уважение. Это был первый скромный шаг Феди на пути к достижению взаимопонимания между ним и старшиной дивизиона…

…После получения так называемого «допуска» и принятия присяги Федя наконец-то стал полноправным членом армейского коллектива части. Но и здесь не обошлось без прапорщика Пургина. Дело в том, что воинскую присягу по закону необходимо принимать с оружием в руках, причем оружием уже опробованным (то есть отстрелянным) присягающим воином. Поэтому где-то через месяц после прибытия в часть старшина, выдав Феде и Саше Дорбаню карабины СКС (самозарядные карабины Симонова), отправился с ними на стрельбище, которое располагалось тут же, в пределах части, в овраге, спускающемся к морю.

Здесь Федя и Дорбань впервые в жизни, после краткого инструктажа старшины, сделали по несколько выстрелов по мишеням с дистанции 100 метров. И все бы оно было ничего, но Федя (видимо от волнения по поводу важности момента) неправильно положил карабин на землю после окончания стрельбы и команды старшины «Положить оружие!» Пургин сделал Феде замечание за невнимательное прослушивание его инструктажа и потребовал повторить упражнение. Однако вконец растерявшийся Федя снова положил карабин неверно... После этого старшина, пристально вглядываясь в его помертвевшее от такого казуса лицо, назидательно-утвердительно произнес: «А я вижу, что Вы тупой, рядовой Мамкин!»

…Всякое было в жизни Феди, и иногда ему приходилось слышать нелестные выражения в свой адрес. Но, как правило, их произносили люди, для него не авторитетные и к тому же не являющиеся его командирами или начальниками. А здесь это ужасное, оскорбительное слово сказал Сам Старшина, совмещающий для солдат и сержантов дивизиона в одном лице и Бога, и царя, и воинского начальника… К тому же любое другое слово Федя воспринял бы с меньшей обидой, но слово «тупой» его просто покоробило. Это он то, Федя Мамкин, тупой? Он, который в школе был «вечным» отличником (ну, правда, бывали у него иногда четверки по пению, рисованию и физкультуре) и который закончил радиотехникум с отличием – тупой?! И при этом Федя не имел права возразить старшине (правда, слава Богу, не должен был и отвечать «Так точно!») Что и говорить, конфуз был полный... Таким образом, отношения Феди и старшины откатились на исходную позицию.

…Но, как оказалось, это была еще не самая низшая точка в отношениях Феди со старшиной – главный Федин позор был еще впереди. А начиналось все вроде неплохо: его впервые назначили в караул, то есть доверили нести службу часового по охране боевых позиций дивизиона. Чтобы заслужить такое доверие, Федя вызубрил наизусть соответствующие статьи Устава караульной службы, а также инструкции по охране постов № 1 и 2 (первый – это позиция зенитных ракет, а вторая – их хранилище). О первом Федином карауле мы еще расскажем в одном из следующих эссе, а здесь упомянем только о грандиозном конфузе, который с ним приключился во второй раз.

Видимо, позитивный результат первого несения караульной службы сыграл с нашим героем злую шутку, а именно: Федя расслабился, что в караульном деле совершенно недопустимо. И произошло следующее: перед выходом на пост при очередном заряжании своего карабина Федя, утапливая обойму патронов в магазин, не ощутил, как один из патронов предательски проскользнул в ствол (дело было в 4 часа утра и Федя, конечно, был спросонья). Естественно, что после снятия карабина с предохранителя при контрольном спуске курка прогремел выстрел, от звука которого сержант Килин, стоявший рядом, аж подпрыгнул от неожиданности. На армейском языке такое происшествие называлось «непроизвольным выстрелом при заряжании оружия»…

Придя в себя, сержант Килин тут же в соответствующих выражениях (и его можно понять) высказал Феде свое мнение о его способностях как солдата, а также о его позорной родословной… Затем он вызвал по телефону дежурного по дивизиону, а в завершение заставил Федю трижды пробежаться вокруг караульного помещения и… отправил его спать в казарму (благо подъем должен был состояться только в 6 часов)… Следующие 2-3 недели стали для Феди сплошным кошмаром. Он не сомневался (о, святая наивность!), что теперь его если и не отдадут под суд военного трибунала, то уж точно переведут в хозяйственный взвод «крутить хвосты свиньям», как пообещал ему сержант Килин. Добавил интриги и старшина Пургин, вкрадчиво, объяснивший Феде, что в принципе не исключена ведь и возможность того, что пуля его карабина, взлетевшая по сложной баллистической кривой на высоту нескольких километров, при своем падении могла натворить больших бед, вплоть до... Да и патрон списывать – тоже та еще тягомотина… В общем, жуткие перспективы!

Но не зря говорят, что время лечит. Да и в дивизионе, что интересно, никто не придал случившемуся с Федей какого-либо серьезного значения (много позже Федя узнал, что случившееся с ним происшествие – вообще-то отнюдь не редкость). А он между тем, получив допуск на работу с секретной техникой, был зачислен в состав первой (радиотехнической) батареи дивизиона в качестве оператора кабины «П» – кабины приемно-передающих устройств (той самой, над которой возвышаются издалека видимые антенны и которая время от времени вращается). Федя даже не сразу понял, что это было знаковое событие, сразу резко повысившее его статус, в том числе (что интересно) и глазах всевластного старшины.

Дело было в том, что Михаил Федорович Пургин, судя по всему (его личного дела, конечно, никто из его подчиненных никогда не держал в руках), имел образование явно не более нескольких классов какой-нибудь сельской школы. Такой вывод напрашивался уже после одной непродолжительной беседы с ним, в ходе которой он безбожно косноязычил. А личный состав дивизиона имел такие «беседы» практически ежедневно (за исключением выходных и дней, когда старшина находился в отпуске). Так, любимыми мемами старшины (как бы мы сказали теперь) были: «втюг» (утюг), «бахмора» (бахрома), «тубаретка» (табуретка) и другие. Но, будучи от природы человеком по-житейски сметливым, он в известной степени осознавал эту «недоработку» своей судьбы и где-то в глубинах свой старшинской души испытывал трепетное уважение к людям образованным и умеющим грамотно выражать свои мысли…

А кроме того, Пургин, как член правящей партии, испытывал также величайший пиетет к партийным органам, видимо, искренне полагая, что коммунистическая партия и в самом деле есть «ум, честь и совесть нашей эпохи». И надо же было такому случиться, что буквально где-то через 3-4 месяца после прибытия Феди в дивизион, там состоялось комсомольское собрание с повесткой дня; «Выборы секретаря комсомольского бюро части». Здесь надо сказать, что комсомол играл в армейской жизни чисто декоративно-марионеточную роль, никоим образом не влияя на ее повседневную жизнь. Но раз партия считала, что комсомол в армии должен быть, он там был. Соответственно «избирались» (фактически – назначались) и руководители (секретари) комсомольских организаций разного уровня.

…На дивизионном же комсомольском собрании случилось одно из тех чудес, которые иногда случаются в жизни: в результате «подковерных» интриг среди личного состава части Федю совершенно неожиданного для него самого избрали вожаком (секретарем) комсомола части. Хотя, если разобраться, не такое уж это было случайное событие… Ведь по образованию Федя стоял едва ли не выше всех других солдат и сержантов, отличался исключительно высокой личной дисциплиной, да и технику осваивал успешно. Но, конечно, главным было то, что при выборах руководителей «местного» масштаба как в партии, так и в комсомоле, когда дело доходило до голосования, то здесь действовал один и тот же принцип: «Лишь бы избрали не меня».

…С этим принципом Федя еще столкнется годы спустя, когда его еще не раз будут избирать уже партийным руководителем организаций, где он будет работать. И происходило это до той самой поры, когда Федя наконец-то научился говорить своим манипуляторам короткое и жесткое слово «нет». Однако на это у него ушла добрая половина жизни…

Федя даже не сразу заметил, как еще круче приподнялся его имидж в глазах старшины после избрания секретарем комсомольского бюро. А тут еще ему снова помог удачный случай: Федя был избран делегатом от дивизиона на городскую комсомольскую конференцию. И вот там, когда это мероприятие затянулось (что грозило опозданием из увольнения), Федя решил позвонить по телефону в часть, чтобы испросить у старшины разрешения на продление срока увольнения. В комнате, где стоял телефон, двое каких-то мужчин вели неспешный разговор. Федя, извинившись взял трубку, позвал к телефону Пургина и начал скромно излагать ему ситуацию, заранее предчувствуя недовольство старшины. И вдруг один из мужчин подошел к нему и властно попросил трубку, которую Федя, несколько опешив, отдал. А мужчина громко и внятно в нее сказал: «Это Клярицкий говорит. Кто у телефона?» Федя прямо кожей почувствовал, как стушевался на том конце провода старшина – ведь Клярицкий был первым секретарем Алуштинского горкома партии! Между тем тот был довольно краток: «Значит так, старшина! Ваш делегат будет находиться здесь столько, сколько нужно! Понятно?» Что и говорить, ведущая и напраляющая роль партии была продемонстрирована в этом недолгом телефонном разгооре со всей ее мощью…

Концовку разговора Федя уже не помнил, когда поздно вечером вернулся в дивизион. И, что интересно, старшина не задал ему ни одного вопроса, а вместо этого сам (сам!) проводил в столовую и накормил ужином. При этом Феде пришлось изображать из себя предельно голодного и уставшего солдата, хотя по ходу конференции он неплохо пообедал (правда, за свои деньги, но зато как пообедал!) После этого случая Федя почувствовал, что отношение старшин к нему сильно повернулось в лучшую сторону… Оно и не мудрено: ведь при посредничестве Феди старшина смог поговорить с самим Клярицким! (Как мы уже сказали, старшина отличался весьма пиететным отношением к партийным руководителям всех рангов.)

Ну, а дальше все остальные полтора года Фединой службы в свете его дипломатии со старшиной можно представить в виде своеобразной восходящей лестницы, где каждая ступенька возвышала его в глазах прапорщика Пургина. Все эти ступеньки мы затрудняемся перечислить, но основными из них были: весьма успешное участие Феди в боевых стрельбах на полигоне стран Варшавского договора (за что он получил грамоту от командира дивизии и очередное воинское звание «ефрейтор»), участие его во Всеармейском совещении серетарей комсомольских организаций в городе Москва (!), официальное признание Феди лучшим младшим специалистом полка, награждение его Знаком ЦК ВЛКСМ «За отличие в воинской службе», наконец, посвященная Феде статья в газете Одесского военного округа (в которой он скромно делился своим опытом по обслуживанию вверенной ему сложной техники). И это мы еще далеко не все перечислили…

Ну, а заключительная (и весьма яркая!) точка в позитивном развитии «федино-пургинских» отношений была поставлена уже в конце Фединой службы на совещании всех старшин полка. Совещание это происходило на базе его родного Алуштинского дивизиона и суть его состояла в том, чтобы показать всем старшинам части как надо организовать и вести внутреннее хозяйство подразделения. Естественно, в центре внимания присутствующих был прапорщик Пургин, которому, справедливости ради, было что показать: и столовую со столиками на четырех человек и керамической посудой, и роскошную библиотеку для личного состава, и прекрасно оформленную ленинскую комнату (с телевизором и со всеми 55-ю томами сочинений Ленина), и туалет внутри (внутри!) казармы, и, наконец, просторное и светлое спальное помешение с плюшевыми шторами, цветочными горшками и портретами членов Политбюро ЦК КПСС на стенах.

Собственно, из-за этих портретов и случилось это забавное и небольшое, но очень приятное и для Феди, и для старшины, событие. А произошло вот что: старшина Белогорского дивизиона (весьма, кстати, захудалого, по мнению Феди, – он там был как-то в командировке), указывая на упомянутые портреты, заявил: «Ну, а портреты-то эти здесь зачем, Михаил Федорович? Ведь что ваши, что мои солдаты их все равно не рассматривают и никого из членов Политбюро не знают». Надо было видеть, как Пургин весь напрягся (ведь ему за 2-3 секунды надо было дать достойный ответ конкуренту!) И он его дал!

Реакция старшины была мгновенной: «Ефрейтор Мамкин! Ко мне!» – «Есть!» – тотчас громко ответил Федя и в один момент буквально подлетел к старшине, на бегу разгадав его задумку. А Пургин принял довольно небрежную позу и как бы между прочим спросил Федю, указывая на один из портретов: «Это кто?» И Федя, весь зардевшись от того, что может так вовремя и так здорово подыграть старшине, буквально отчеканил: «Это портрет члена Политбюро ЦК КПСС Арвида Яновича Пельше, товарищ прапорщик!» Успех был полный! Старшина Белогорского дивизиона был посрамлен!

У Феди после такой интеллектуальной победы ликовало все его существо! Уж теперь-то старшина никак не смог бы назвать его «тупым»! Самое интересное состояло том, что сцена эта, конечно, не была заранее подготовлена: просто старшина был уверен в Феде и его знаниях политической жизни страны. И в этом он не ошибся!